Было бы преступлением строить такой театр, который связывал бы своим массивом, своей структурой безграничные возможности будущих сценических достижений драматурга, артиста или режиссера. То, что не только мне, большому стороннику прошлого и неразрывно с ним связанного настоящего драматического театра, но и самым крайним новаторам и сектантам может показаться несбыточным, невозможным, может стать действительностью, как стала реальным фактом мечта тысячелетий о полете человека, о подчинении ему неба и его молний. Особенно в мире искусства, в мире, который весь построен на интуиции, не подчиненной никаким незыблемым законам, определяющим заранее, что хорошо, что дурно, в мире, сила которого вся в дерзании, самый убежденный в правильности своего crt do не смеет ставить препятствий тому, что, по его мнению, является едва ли не безумием и осквернением самых заветных его взглядов и верований. Но, с другой стороны, здесь, в этой статье, идет речь лишь о том театре, который связан непосредственно с передачею людям их же личных переживаний, их глубин, их борьбы друг с другом, с судьбой, — словом, всего, что связано с той жизнью, которую человек переживает именно, как таковой, — и как индивидуальный духовный и материальный абсолют и как составная часть огромного духовного и материального собирательного целого. Допустим, что будущий драматург написал, например, пьесу вроде романа «Туннель» Келлермана, где герой пробивает железнодорожный путь из Америки в Европу под дном Атлантического океана; тот театр, о котором идет речь здесь, в этой статье, должен быть готов к воспроизведению на своей сцене и такой пьесы и притом так, чтобы все-таки она была в поле зрения и слуха зрителя, чтобы все человеческое этой пьесы, столкнувшееся с мировой стихийностью, непременно осозналось зрителем.