Мое глубокое убеждение, что если бы материя занавеса была не так тонка, не так зыбка и волниста, если бы, например, вместо тканьевого занавеса каждый антракт опускался железный, утратилась бы большая, если не большая часть и самой общности, самого слияния зала и сцены, воспринимающей силы первого и действенной силы второй. Трудно объяснить, почему это так, но это несомненно, это ощущается бессознательно. Огромный овал объединенной залы и сцены под могущественным влиянием спектакля становится единым обособленным миром, живущим своей обособленной жизнью происходящего «действа» и его зрителей. И как публика в зале, так и действующие на сцене, входя в этот мир, должны быть всячески отделены от влияния тех частей закулисья, которые служат подготовительным, служебным и обыденно-жизненным требованиям и самой сцены и ее живых сил.