3dStudio

Мое глубокое убеждение, что если бы материя занавеса была не так тонка, не так зыбка и волниста, если бы, например, вместо тканьевого занавеса каждый антракт опускался железный, утратилась бы большая, если не большая часть и самой общности, самого слияния зала и сцены, воспринимающей силы первого и действенной силы второй. Трудно объяснить, почему это так, но это несомненно, это ощущается бессознательно. Огромный овал объединенной залы и сцены под могущественным влиянием спектакля становится единым обособленным миром, живущим своей обособленной жизнью происходящего «действа» и его зрителей. И как публика в зале, так и действующие на сцене, входя в этот мир, должны быть всячески отделены от влияния тех частей закулисья, которые служат подготовительным, служебным и обыденно-жизненным требованиям и самой сцены и ее живых сил.

Лучшей формой зрительного зала я считаю сплошной амфитеатр снизу Доверху, в форме глубокой лодки, разрезанной поперек посредине, с сиденьями, обращенными к сцене. Более подробное описание всей зрительной части театра будет дано в главе, посвященной чисто практической разработке архитектуры театра. Актер — значит в буквальном переводе слова «действующий». Под это понятие в широком значении подходят и исполнитель, и режиссер, и всякий работник вспомогательных Частей спектакля, вплоть до служебных, и этот «актер» при входе в театр в совершенной аналогии со зрителем. Он является, и просто человеком, взятым вне своего прямого назначения в театре, со всей суммой его личных и общественных свойств и потребностей, и одновременно тем или иным винтом художественной машины, образующей спектакль в разных стадиях его подготовки и осуществления. В этой аналогии и сама структура сцены делится на три отдела. Первый отдел — это сама сцена, где спектакль выявляется в законченной форме, как результат кропотливого и сложного процесса подготовки всех созидающих его сил. Она непосредственно является одним целым со зрительным залом лишь на сравнительно ничтожное время — с момента открытия театра, отделяясь от него легкой тканью занавеса.

Было бы преступлением строить такой театр, который связывал бы своим массивом, своей структурой безграничные возможности будущих сценических достижений драматурга, артиста или режиссера. То, что не только мне, большому стороннику прошлого и неразрывно с ним связанного настоящего драматического театра, но и самым крайним новаторам и сектантам может показаться несбыточным, невозможным, может стать действительностью, как стала реальным фактом мечта тысячелетий о полете человека, о подчинении ему неба и его молний. Особенно в мире искусства, в мире, который весь построен на интуиции, не подчиненной никаким незыблемым законам, определяющим заранее, что хорошо, что дурно, в мире, сила которого вся в дерзании, самый убежденный в правильности своего crt do не смеет ставить препятствий тому, что, по его мнению, является едва ли не безумием и осквернением самых заветных его взглядов и верований. Но, с другой стороны, здесь, в этой статье, идет речь лишь о том театре, который связан непосредственно с передачею людям их же личных переживаний, их глубин, их борьбы друг с другом, с судьбой, — словом, всего, что связано с той жизнью, которую человек переживает именно, как таковой, — и как индивидуальный духовный и материальный абсолют и как составная часть огромного духовного и материального собирательного целого. Допустим, что будущий драматург написал, например, пьесу вроде романа «Туннель» Келлермана, где герой пробивает железнодорожный путь из Америки в Европу под дном Атлантического океана; тот театр, о котором идет речь здесь, в этой статье, должен быть готов к воспроизведению на своей сцене и такой пьесы и притом так, чтобы все-таки она была в поле зрения и слуха зрителя, чтобы все человеческое этой пьесы, столкнувшееся с мировой стихийностью, непременно осозналось зрителем.